Мы доставляем в
Феърфилд
Ваш город — Коннектикут
Угадали?

«Вовлеченность», как она есть. Для понимания

  • 29 августа 2022 05:07:55
  • Отзывы : 0
  • Просмотров: 66
  • 0
 
Продолжение

          Все что будет сказано для предприятия, в принципе будет справедливо и для любой другой организации, которая стремиться стать лучше, устойчивее, богаче, сильнее. Постараюсь не задевать процессы бизнеса и не давать советов руководителям организаций, поскольку бизнес среда и многие процессы в каждой организации индивидуальны и было бы верхом некомпетентности лезть в управление со своими советами (но если честно, все же не удержусь от некоторых комментариев, смысл которых, положительно повлияет на экономику вашей компании). Вот кейсы, по возможному увеличению вовлеченности на предприятии мною будут подготовлены и озвучены. И опять же, надо понимать, есть несомненно общие положения, производственные косяки, организационные накладки, другие моменты, которые можно изменить, а есть те обстоятельства, которые к этому времени изменить ну никак не получиться и об этот я тоже расскажу. Уверен будет интересно, и в некоторых случаях даже захватывающе, поскольку если вы еще не поняли, любая организация (бизнес среда либо какая иная некоммерческая, социальная структура) – ЖИВОЙ ОРГАНИЗМ, и то, что в ней происходит, может задеть и отразиться на многих ЧЛЕНАХ этого социума – своеобразный «эффект бабочки».
          Для простоты понимания, самого процесса сопричастности к чему либо, мне бы хотелось привести такие незаезженные примеры из жизни, которые дают некое представление о предмете нашего разговора - что же собой представляет такое сложное явление, как «вовлеченность». Например, мне кажутся очень понятными строки (заранее прошу извинение, за столь длинную цитату) из потрясающей по своей откровенности и актуальности книги С. Цвейга «Вчерашний мир»: «…..Первый испуг от войны, которой никто не хотел — ни народ, ни правительства, — той войны, которая у дипломатов, ею игравших и блефовавших, против их собственной воли выскользнула из неловких рук, перешел в неожиданный энтузиазм. На улицах возникали шествия, повсюду вдруг поплыли знамена, ленты, музыка, ликуя, маршировали новобранцы, и лица их сияли, потому что восторженно приветствовали именно их, самых обыкновенных людей, которых обычно никто не замечает и не славит.
Правды ради надо признать, что в этом первом движении масс было нечто величественное, нечто захватывающее и даже соблазнительное, чему лишь с трудом можно было не поддаться. И несмотря на всю ненависть и отвращение к войне, мне не хотелось бы, чтобы из моей памяти ушли воспоминания об этих днях. Как никогда, тысячи и сотни тысяч людей чувствовали то, что им надлежало бы чувствовать скорее в мирное время: что они составляют единое целое. Город в два миллиона, страна в почти пятьдесят миллионов считали в этот час, что переживают исторический момент, неповторимое мгновение и что каждый призван ввергнуть свое крохотное «я» в эту воспламененную массу, чтобы очиститься от всякого себялюбия. Все различия сословий, языков, классов, религий были зато плены в это одно мгновение выплеснувшимся чувством братства. Незнакомые заговаривали друг с другом на улице, люди, годами избегавшие друг друга, пожимали руки, повсюду были оживленные лица. Каждый в отдельности переживал возвеличивание собственного «я», он уже больше не был изолированным человеком, как раньше, он был растворен в массе, он был народ, и его личность — личность, которую обычно не замечали, — обрела значимость. Мелкий почтовый служащий, который в иное время с утра до вечера сортировал письма, сортировал беспрерывно с понедельника до субботы, писарь или сапожник вдруг получили романтичную возможность: каждый мог стать героем; всякого, кто носил форму, остающиеся в тылу уже заранее величали именно этим романтичным словом, а женщины превозносили их по-своему, признавали ту неведомую силу, которая подняла их над обыденностью; даже скорбящие матери, испытывающие страх женщины стыдились обнаружить свои более чем естественные чувства. Но, может быть, в этом дурмане проявлялась еще более глубокая, более таинственная сила. Так мощно, так внезапно обрушилась волна прибоя на человечество, что она, выплеснув шись на берег, повлекла за собой и темные, подспудные, первобытные стремления и инстинкты человека — то, что Фрейд, глядя в суть вещей, называл «отвращением к культу ре», стремлением вырваться однажды из буржуазного мира законов и параграфов и дать выход древним инстинктам крови. Возможно, и эти темные силы способствовали тому дикому упоению, в котором было смешано все: самоотверженность и опьянение, авантюризм и чистая доверчивость, древняя магия знамен и патриотических речей, — тому зло вещему, едва ли передаваемому словами упоению миллионов, которое в какое-то мгновение дало яростный и чуть ли не главный толчок к величайшему преступлению нашего времени…
…Войну невозможно согласовать с разумом и справедливостью. Ей требуются взвинченные чувства, ей требуется порыв для соблюдения своих интересов и возбуждения ненависти к врагу. Но в самой человеческой природе заложено, что сильные чувства невозможно поддерживать до бесконечности — ни в отдельном индивиде, ни в народе, — и это известно военной машине. Ей требуется поэтому искусственное разжигание страстей, постоянный «допинг», и служить этому кнуту — с чистой или запятнанной совестью, искренне или только следуя профессиональному долгу — должна интеллигенция, поэты, писатели, журналисты. Они ударили в барабан ненависти и били в него что есть мочи, пока у каждого нормального человека не лопались в ушах перепонки, не сжималось сердце. Почти все они — в Германии, во Франции, в Италии, в России, в Бельгии — покорно служили «военной пропаганде» и тем самым массовому психозу и массовой ненависти, вместо того чтобы это безумство преодолеть.
Последствия были губительные. В ту пору, когда пропаганда в мирное время еще не успела себя дискредитировать, люди, несмотря на нескончаемые разочарования, еще считали, что все, что напечатано, правда. И таким образом чистый, прекрасный, жертвенный энтузиазм первых дней постепенно превращался в оргию самых низменных и самых нелепых чувств. Францию и Англию «завоевывали» в Вене и Берлине, на Рингштрассе и на Фридрихштрассе, что было значительно проще. На магазинах должны были исчезнуть английские, французские надписи, даже монастырь «К ангельским девам» вынужден был переменить название, потому что народ негодовал, не подозревая, что «ангельские» предполагало ангелов, а не англосаксов. Наивные деловые люди наклеивали на конверты марки со словами «Господь, покарай Англию!», светские дамы клялись, что, пока живы, не вымолвят ни единого слова по-французски. Шекспир был изъят из немецкого театра, Моцарт и Вагнер из французских, английских музыкальных залов, немецкие профессора объявляли Данте германцем, французские Бетховена — бельгийцем, бездумно реквизируя духовное наследие из вражеских стран, как зерно или руду. Не довольствуясь тем, что ежедневно тысячи мирных граждан этих стран убивали друг друга на фронте, в тылах вражеских стран поносили и порочили взаимно их великих мертвецов, которые уже сотни лет тихо покоились в своих могилах. Помешательство становилось все более диким. Кухарка, которая никогда не выезжала за пределы своего города и после школы никогда не открывала никакого атласа, верила, что Австрии не прожить без Зандшака (крохотное пограничное местечко в Боснии). Извозчики спорили на улице, какую контрибуцию наложат на Францию: пятьдесят миллиардов или сто, не представляя себе, что такое миллиард. Не было города или человека, которые бы не поддались этой ужасающей ненависти. Священники проповедовали с амвона, социал-демократы, которые за месяц до того заклеймили милитаризм как величайшее преступление, теперь витийствовали, где могли, еще больше других, чтобы не про слыть, по выражению кайзера Вильгельма, «странствующими подмастерьями без отечества». Это была война наивного (ничего не подозревавшего) поколения, и именно неподорванная вера народов в правоту своего дела стала величайшей опасностью.
            Постепенно в эти первые военные недели войны 1914 года стало невозможным разумно разговаривать с кем бы то ни было. Самые миролюбивые, самые добродушные как одержимые жаждали крови. Друзья, которых я знал как убежденных индивидуалистов и даже идейных анархистов, буквально за ночь превратились в фанатичных патриотов, а из патриотов — в ненасытных аннексионистов. Каждый разговор заканчивался или глупой фразой, вроде «Кто не умеет ненавидеть, тот не умеет по-настоящему любить», или грубыми подозрениями. Давние приятели, с которыми я никогда не ссорился, довольно грубо заявляли, что я больше не австриец, мне следует перейти на сторону Франции или Бельгии…
Вообще, через литературу современников тех или иных событий очень хорошо видятся, те громадные сдвиги ,которые происходят в сознании людей и в обществе в целом. Они описывают события беспристрастно, во всей «красе», лишь задавая вопросы «почему», и «что же будет».
          Можно понять вовлеченность через культурные традиции разных народов. Традиции деревень островов Самоа: где каждый житель поддерживает иерархию власти в островном обществе, обычаи, связанные со статусом собственности и распределением доходов. Например, все уехавшие работать за границу члены семьи общины обязаны помогать финансово своим родственникам и даже деревням, в которых они жили. Или возьмите, к примеру, традиции жителей Кавказа связанные с отношением к своему старшему поколению: это и беспримерное уважение, готовность всегда оказать старшему помощь и в какой-то мере даже послушание старшему в семье. И здесь нельзя оставить без внимания тот факт, что устоявшиеся правила выполняются жителями этноса добровольно. Или возьми корейское общество: где одним из первых стремлением корейца является желание быть лучшим. Для него так важно, показывать хороший результат, бороться, а не стараться из всех сил, (и это правило им прививается с ранних пор), что уже со школьной скамьи они начинают строить свою карьеру. Корейские родители ставят на карту все, что только они могут предложить обществу, лишь бы их чада преуспели в образовании. Только в этом случае подрастающий житель Кореи сможет рассчитывать на работу в престижной компании и зарабатывать достойные деньги. Не меньше поражает в этом отношении трудолюбие и упорство жителей Тайваня.
          В советское время, тоже пытались играть в «вовлеченность». В организациях устраивались соц соревнования, бегали «комсорги» или
«парторги» (в некоторых случаях просто очень сознательные работники) и своим примером или какими либо иными стимулами пытались поднять дух работников на социалистическое состязание: сделать лучше, сделать больше, «выкопать глубже». Соревнования проводились в организациях, на отраслевом уровне, а некоторые даже имели статус всесоюзных. Достаточно вспомнить: «Стахановское движение», «Цилину», и «БАМ».
Так что во все времена, «вовлеченность» была и остается продуктом актуальным и востребованным, будь то времена Спарты, индустриализа́ция в СССР тридцатых годов прошлого столетия либо современные рыночные отношения, в которых конкурентная борьба, тяжба за внимание потребителя снова требует вывести на авансцену грозное и мощное корпоративное оружие – «вовлеченность».

Желаю вам интересного чтения и вовлечения в процесс.
С уважением, колумнист, производственник в Захар Хононов.
zahhon@mail.ru
https://t.me/ZahHon

 
 
 
 
 
Powered by SEO CMS PRO ver.: 15.4 (Professional) (opencartadmin.com)

Cloudim - онлайн консультант для сайта бесплатно.